Sofia Agacher (sofia_agacher) wrote,
Sofia Agacher
sofia_agacher

ПОВЕСТЬ. ТВОИМИ ГЛАЗАМИ. ГЛАВА 5 . ГЕРОИ УХОДЯТ .



   Лето пятьдесят третьего было необыкновенно удачным для семьи Герцевых. Михаил Михайлович защитил докторскую диссертацию и был приглашен на работу в Демидовскую больницу заведующим хирургического отделения. Сын Ваня, после нескольких лет работы санитаром, поступил в медицинский институт на лечебный факультет. И наконец-то, вся семья из Никольского вернулась в Москву, поселившись в Чкаловском доме, что находился недалеко от Курского вокзала.

Сегодня доктор Герцев-старший ушел из клиники по-раньше, он договорился встретиться со своим старым другом, с которым вместе много лет тому назад служил в корпусе Мамонтова. Их объединяла не только хирургия и молодость, проведенная вместе, но и доверие друг к другу, проверенное годами.

Михаил Михайлович вышел на Басманную улицу, далее спустился по Садовому кольцу и свернул к Странноприимной больнице, где главным хирургом работал его друг Александр Александрович Рюмин. Он специально пошел пешком, чтобы подумать и подготовиться к встрече.

- Рюмин по амнистии только что вернулся оттуда, однако ему вернули звание академика, награды, должность, имущество и даже Сталинскую премию. Этого никогда не было раньше. Что же происходит? Вроде бы Саша опять в фаворе, а его голос звучал глухо. И сказал по телефону: приходи в любое время, его у меня сейчас много. - Странно, очень странно...- думал доктор, подымаясь в кабинет друга по лестнице на второй этаж правого крыла Страннопримного дома.

Архитектор Кваренги выстроил это здание в виде подковы, в центре которой находилась когда-то церковь, от которой расходились крылья дома, где и располагались больничные палаты. Не смотря на то, что церковь была превращена в вестибюль, где под толстым слоем штукатурки были похоронены фрески восемнадцатого века Доменико Скотти, госпиталь сохранил величие объемов и изящество светлых коридоров.

Герцев-старший постучал в высокую, дубовую, окрашенную в белый цвет дверь, нажал на бронзовую массивную ручку и переступил порог. Кабинет и его хозяин по форме были такими же, как и пять лет тому назад до ареста, а вот по содержанию отличались. Исчезла статуэтка бога торговли и медицины Меркурия со стола красного дерева, картина с Коронацией Александра Третьего с левой стены, маленький столик с раскрытой партитурой, скрипка, гитара, патефон и этажерка с пластинками, остались лишь сухие портреты ученых слева и книги. А сам хозяин кабинета из подтянутого щеголя с подвижным артистическим лицом и длинными пальцами скрипача превратился в маленького сутулого сухого старичка с прозрачными руками и одутловатым лицом.

- Здравствуй, Александр Александрович, как я рад тебя видеть!- радостно сказал вошедший.

- И я очень рад тебя видеть, Михаил Михайлович!

- Саша, ну, что ты сидишь за столом, как не родной?! Обнимемся, что ли, пять лет ведь не виделись!-

- А замараться или заразы какой подхватить не боишься?-

- Дурак, ты Сашка, это же я. Худой ты какой, но сильный, чертяка, раздавишь,- смеялся Герцев, бережно обнимая друга.

- Ну, что по рюмочке, за встречу,- предложил Александр Александрович, подошел к старинному шкафу в стиле жакоб, открыл дверцу, достал бутылку армянского коньяка, наполнил две рюмки янтарной жидкостью, одну взял сам, вторую протянул другу и стал, смакуя, пить маленькими глотками.

- А аромат, аромат каков, напиток богов, это мне много лет тому назад маршал Багромян подарил. Хорошо! Да, давай еще по одной, за нашу дружбу. И садись сюда, на диван, поговорим, посмотрим друг на друга, пять лет не виделись.-

Двое мужчин: один - в белом халате и шапочке, второй - в сером костюме и берете - сели на старый кожаный диван с высокой резной спинкой и продолжили разговор.

- Видишь, Миша, я стал совсем другим человеком. Да, другим, чтобы вернуться обратно, мне необходимо было сжечь себя прежнего. Изменить частоту своей души. Раньше я жил в мире, который творил сам, и заставлял любого до кого мог дотянуться жить так, как я считал нужным, по моим собственным законам. Сам находил деньги, оборудование, перестраивал эту больницу, придумал структуру службы неотложной хирургической помощи, шутка ли, для всей страны придумал. Когда я входил в операционную и видел больного, то слышал его уникальную мелодию. Я становился к операционному столу и брал первый аккорд, потом второй, третий, ткани струились через мои пальцы. Мне казалось, что я играю на струнах души оперируемого мною человека. Я чувствовал себя таким огромным, таким значимым, уникальным и никем незаменимым. Я считал, что моя самоотверженная работа круглыми сутками и тысячи спасенных мною жизней, дают мне право на владение и распоряжение тем огромным потоком творческой энергии, которую я забирал у всех у кого только мог. Я блаженствовал и набрал такую скорость, что потерял опорную ось и ушел со своей орбиты.

Падение было мгновенным. Как мне было больно!!!!!!!! Не потому, что следователь на Лубянке выбил мне зубы, выворачивал веки и не давал спать, как раз физические страдания, голод и холод помогали мне справиться с этой болью. Не потому, что я боялся клеветы, сплетен, потери своего честного имени, предательства семьи и друзей. Нет. Я попал в место абсолютно лишенное творческой энергии.

Помнишь, в учебнике по “Закону Божьему” было написано о Деннице: “и отправил его в место удаленное от Бога и назвали это место Адом.” Ад - это место, где нет энергии Творца или где невозможно творить. Я понял это только там, на последнем рубеже.

Миша - ты не только мой старый друг, ты еще мой коллега хирург и ученый, я могу поговорить об этом только с тобой. Многие годы меня не устраивало ни одно определение острой дыхательной недостаточности или остановки дыхания, и только там я понял, что человек перестает дышать, когда душа отделяется от тела. Сердце еще бьется шесть минут, а душа уже ушла. И все, что ты накопил за свою жизнь, ты платишь или отдаешь за эти шесть минут боли. Попробуй, задержи дыхание. Чувствуешь, как нарастают муки удушья и боли. Нет энергии, нет - это и есть дуновение ада.

Я был в тюрьме три месяца и три года, всего шесть. В разных мирах, Миша, время течет по-разному. Мне вернули душу, думаю по молитвам жены моей, но другую. Плохо мне жить с этой душой, маленький я стал, слабый, сгорбленный, ничего не могу, пуганый. Все время думаю о том, как бы кому на ногу не наступить.

В Киев хочу съездить в Кирилловскую психиатрическую больницу, там церковь сохранилась, которую расписывал сам Врубель. Последнюю свою фреску “Скрежет зубовный” художник творил, когда был уже тяжело болен и душа его ходила туда и обратно. Не успел он ее окончить, умер в этой больнице.

Понимаешь, я только соприкоснулся с чертой, а Врубель - художник, он еще и видел. Хотя, лучше всего описывают что либо или кого либо писатели и поэты. Картины, фотографии, киноленты могут передать только впечатление. Красоту Елены Троянской описали тысячи, а изобразить посмели единицы. Надо ехать в Киев, смотреть лики, фрески, потом и помереть можно. Поехали со мной, Мишка, в Киев, там в июне съезд хирургов Украины будет,- в глазах Александра Александровича стояла такая просьба, в которой отказать было невозможно.

- В Киев? С тобой? На съезд хирургов? Конечно, поеду. А о смерти своей думать, ты - брось, пустое это, когда придет, тогда придет. Иногда и подвинуть ее можно. Ты, вон я слышал, каждый день ее двигаешь, раза по три-четыре. Три сложнейшие операции в день делаешь, разве можно так над собой издеваться. Говорят, твою операционную пижаму после этого выкручивать можно. Ремонт опять в госпитале затеял. Слухи ходят, сам на леса лазишь, фрески Скотти пытаешься раскрыть. Всю свою коллекцию картин по палатам развесил. Никому не доверяешь, сам даже гвозди вбиваешь. Ординаторов увольняешь. Вот и чувствуется усталость. Отдохнуть тебе надо, съездил бы в Крым, в санаторий,- маленькими глотками отпивая коньяк из рюмки, ласково выговаривал другу Михаил Михайлович.

- Нажаловались уже, и когда только успели. Попросил я тут одного ординатора повесить картину Кукрениксов в палату для выздоравливающих. На утреннем обходе захожу туда и вижу - картина на стене висит криво. Конечно, я его уволил. Какой он хирург, если даже картину не может правильно повесить. У хирурга руки, не менее значимый орган, чем голова. Тренировать их надо сутками, овладевать хирургическим языком в совершенстве. Руки - это глаза хирурга. Хирургия - это сплав науки и искусства. Не потерплю ремесленников в своей клинике.

- Ну, вот узнаю старого маэстро Рюмина. А то, “боюсь на ногу наступить.” А за парня, которого ты уволил, хочу тебе спасибо сказать. Взял я его к себе в отделение. Боялся он тебя сильно, авторитетом ты его задавил, вот он и не раскрылся. Хирургические инструменты он изобрел интересные. С детства у него руки не очень ловкие, вот и сделал он несколько штук таких, с которыми хирург, с руками ремесленника, чудеса творить может.

Технику, новые медицинские препараты анестезии изобретать и применять надо. Вот и не нужны будут уникальные руки в хирургии. Уходят из жизни Титаны и Герои, Саша. И может быть, нашим детям повезет, они не будут жить в героические времена с титаническими усилиями. А будут жить своими частными маленькими жизнями, не служа великим целям. Самое сложное и тяжелое за них будут делать машины, которые не будут себя считать ни уникальными, ни незаменимыми, ни героическими, потому что они не люди, и у них нет таких проблем.

- Да, Миша, интересно. Я знаешь, там, в тюрьме, одну философскую книжонку написал на листках папиросной бумаги. Сначала, чтобы остаться человеком, по памяти “Илиаду” Гомера в переводе Гнедича написал, а потом ее. Так вот название книжонки - “Герои уходят”.

Как-то во время очередного обыска нашли в моей камере листки с отрывками из “Илиады” и передали следователю. Он мне их тычет в лицо: “Что это?” Отрывок из “Илиады” Гомера, отвечаю я. Следователь оказался довольно образованным человеком, о Гомере и его творчестве знал. Но в бешенство пришел необычайное. Он кричал, что я враг, что теперь он не сомневается, что я английский шпион, потому что советский человек не может после его допросов вспоминать Гомера, а должен скулить и писать покаянные письма в адрес следствия. Он кричал, что я презираю всех, кто окружает меня, и что если я даже не шпион, то меня все равно надо уничтожить, как классового врага.

- Саша, если хочешь не отвечай, а почему именно английский шпион, а не франзузский или американский? Ты ведь знаешь пять языков и на стажировке был в Америке в тридцатые годы.

- Да, глупость я сморозил, из времени выпал, забыл, что классовых врагов уничтожают. Прав был следователь, ни одному советскому человеку в голову бы это не пришло.

Во время войны познакомился я с английским послом Керром во время посещения госпиталя иностранной делегацией. Англичане привезли оборудование и медикаменты для раненых. Мы долго беседовали и подружились. Война кончилась, и я решил вернуться к реконструкции госпиталя. Очень уж мне хотелось извлечь легендарные фрески кисти самого Доменико Скотти из-под штукатурки в вестибюле больницы, где когда-то была Троицкая церковь. И я написал письмо господину Керру с просьбой походатайствовать перед товарищем Молотовым об ускорении начала реконструкции Странноприимной больницы. Это и послужило формальным поводом обвинить меня в шпионаже в пользу Соединенного Королевства.

- Я, конечно, понимаю, Саша, что устал ты к концу дня, но мне интересно, что за философскую тетрадь ты написал там, у черты, да еще с таким названием “Герои уходят”?

- Понимаешь, Мишенька, вспоминая и записывая Гомера, я вдруг понял, что он излагает историю человечества, как историю единоборств. Так Диомед, Агамемнон, Аякс, Гектор были всегда центром событий. Не нищета и обстоятельства рождали Гениев и Героев, а сверхестественные силы, воплощением которых они являлись, сталкивались в боях. Посмотри, Эней - сын Афродиты, Ахиллес - сын Фетиды.

Только Советский Союз с его железной дисциплиной и ужасающей жертвенностью каждым во имя единой цели, мог стать воплощением той сверхестественной силы, которая столкнулась в единоборстве с другой силой фашистской Германией. С землятресением договориться нельзя, его нельзя понять, можно лишь постараться выжить.

Земля устала, ее страсти утихают. Герои уходят из реальной жизни в параллельный мир фантазии, искусства, и те кто их еще помнит и помнит это ощущение - каково быть Героем - должны уйти вслед за ними тоже. Слишком больших затрат энергии требуют подвиги. Развитие нации зависит не от ее способности к созиданию, а от ее неспособности к разрушению.

Оглянись, вокруг одни руины. А я, как, не от мира сего, фрески реставрирую, картины в больничных палатах развешиваю. Не хватает хлеба, медикаментов, квалифицированного персонала, тепла. Тот кто летал, ползать не хочет. Уходить, Саша, мне надо уходить. Мое время ушло. Я пытаюсь его оживить, как будто зеленой краской раскрашиваю пожухлую траву. А ничего не получается, холодно, серо, одиноко и очень скучно...

Стоп. Все обо мне и обо мне. Как ты сам? Как семья?

- У меня много изменений. Я вернулся в Демидовскую больницу, получил шикарную квартиру в Чкаловском доме. Приглашаю тебя в гости с супругой в это воскресенье на новоселье. Приходи, будут только свои, очень близкие люди. Сыну Ваньке - двадцать лет. В этом году, оболтус, поступил в медицинский институт, но учится без всякого интереса. Увлекается фотографией и киносъемкой, пропадает на Мосфильме и на киностудии учебных фильмов при институте. Друзья, танцы, молодость. Может ты на него повлияешь при встрече?

- Да, мы с тобой чуть по старше его были, когда ушли на ту Первую мировую, почти забытую войну, которая, надеюсь, наконец таки окончилась в сорок пятом. И ничего-то мы с тобой в жизни другого не делали, кроме как шили и штопали искалеченных на войне людей. Хорошо, что Ванька другой, и время у него другое. Я здесь для него подарок приготовил - трофейную американскую кинокамеру. Мне из МИДа старый товарищ принес, зная, что я коллекционирую различные исторические вещицы. Кинокамерой этой пользовались американские операторы, снимая Ялтинскую конференцию, а потом подарили нашим. Пусть Ванька новое время снимает. Передай ему кинокамеру от меня, на удачу. Держи.

- Спасибо, огромное. Королевский подарок.

- Извини, Миша, но это скорее аванс за работу, чем подарок. Задумал я сделать музей госпиталя. И хотел бы попросить Ваню снять фильм об истории Страннопримного дома, о его прошлом и настоящем, о людях с именем которых связана эта больница. Ведь начиная с Отечественной войны двенадцатого года, участники всех военных баталий лечились здесь.

Я здесь, в больничном архиве, недавно откопал историю болезни самого князя Багратиона. Очень интересно. Оказывается, причина его смерти в запоздалой диагностике, а следовательно, и правильное лечение его было начато преступно поздно. Врачи явно боялись оперировать князя, а был бы он рангом пониже, прооперировали бы вовремя, и не умер бы он от осколочного ранения костей голени.

Так что, жду Ивана завтра у себя, часов в шесть вечера. До свидания, в воскресенье, если не будет срочной операции, увидимся, привет супруге.-

Мужчины обнялись на прощание, Александр Александрович вернулся к столу, а Михаил Михайлович вышел из кабинета со свертком под мышкой. Он спустился с лестницы, еще раз поднял голову и посмотрел поверх лесов, стоящих в вестибюле больницы, пытаясь рассмотреть уже раскрытые фрагменты фрески. От поднятой головы его шея затекла и заболела.

Доктор Герцев-старший опустил голову и начал двигаться к выходу, когда мимо него пробежала заплаканная молодая женщина, а за ней вторая. Старая знакомая доктора санитарочка тетя Катя сердито мыла полы и ворчала:

- Вернулся, нехристь, на нашу голову, сам покоя не знает и другим не  дает!

- Добрый вечер, Екатерина Петровна, что случилось?

- Здрасте, Михал Михалыч, кому добрый, а кому и не очень. Да, друг Ваш лучший, опять новую докторшу обидел. Ну, не любит он женщин хирургов, считает, что женщина хирург - это сплошное недоразумение и несчастье. А тут еще увидал молоденькую нашу Раису Федоровну, всю накрашенную и надушенную, да как заорет: “Мыться, в ванную комнату, немедленно, это больница, а не бордель, а Вы, милостивая государыня, врач, а не маркитантка.” Она, конечно, в слезы и убежала. Да - это цветочки, на прошлой неделе во время операции стукнул анестезистку Лиду Анисимову. Оно, конечно, за дело, не мечтать надо, а за давлением больного следить. А та в местком побежала жаловаться. Главный врач к нему пошел, разговоры разговаривал. После чего Маэстро извинился перед ней сквозь зубы. Вы бы поговорили с ним, Михаил Михайлович, а то люди - злые, опять беда может приключиться. Товарищ Сталин, покойный, говорил - у нас незаменимых нет. Да, ты иди, иди, соколик, а то натоптали, мыть пол мне надо, некогда. Докторов много, а полы мою я одна.

В июне пятьдесят четвертого академик Рюмин приехал в Киев и посетил старую церковь в Кирилловской психбольнице, в которой долго смотрел на белого голубя, нарисованного Врубелем под самым куполом храма и изображавшего Святого Духа. При возвращении обратно в Москву, в самолете Александру Александровичу стало плохо, сильно заболело сердце. Пилот даже снизил высоту полета, чтобы ему было легче дышать. Ехать в больницу хирург отказался, с аэропорта отправился прямо домой и лег отдохнуть на диван в своем домашнем кабинете, где и нашла его мертвым жена рано утром следующего дня.

   

Tags: ПОВЕСТЬ, ТВОИМИ ГЛАЗАМИ.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo sofia_agacher november 9, 2016 13:41 48
Buy for 50 tokens
В 9 ( сентябрьском), 10 ( октябрьском), 11( ноябрьском), 12 (декабрьском) 2016 года и в 1 (январском) журналах " Юность " напечатаны мои первые шесть рассказов: " Будущее в прошедшем", " Гиблое место", " Зависть Богов" и " Сердечко с…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 118 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →