Sofia Agacher (sofia_agacher) wrote,
Sofia Agacher
sofia_agacher

ПОВЕСТЬ. МАРУСЯ. ГЛАВА 10. УЧЕНИК ФРЕЙДА.


    Иван Иванович замолчал, как будто всматриваясь в образы прошлого, такого ненужного современникам, переписывающим его многократно под свои сиюминутные нужды. Затянувшуюся в разговоре паузу прервало появление Татьяны Сергеевны, вкатившей в кабинет прозрачный сервировочный столик, где на большой синей тарелке дымился порезанный “ромашкой”, обещанный крупенник, стопка тарелок и пёстрый пузатый чайник липового отвара.

[Spoiler (click to open)]

-  Татьяна Сергеевна, как же мне хорошо у вас дома, простите, но так тепло и спокойно мне бывало только в старом доме моей бабушки, в Конаково, на Волге. Старушка тоже пекла крупенник из гречки, но только с творогом. Давно умерла моя бабушка, в доме живут другие люди, но за ощущением счастья моя душа снова и снова возвращается только туда, - неожиданно искренне припомнил Иван Алексеевич.

-  Давайте, я помогу, чайник ведь тяжелый,- продолжил гость и начал разливать чай по чашкам.

-  Вы, знаете, Ваня, разрешите мне вас так называть на правах хозяйки дома, да ещё старшей вас почти в два раза, как-то я заехала к своим знакомым на Покровку поздравить их с рождением второго внука. Младенец мирно посапывал в своей кроватке, а его старший братишка решил мне показать свою комнату. Очень красивую комнату с огромным количеством игрушек в большом и знаменитом доме, где живут среди уникальной мебели восемнадцатого века Пикассо и Ренуар, Кандинский и Шагал. Трехлетний малыш блестяще откатал обязательную программу для гостей, а потом, дергая свою бабушку за руку, сказал:

А теперь, башка, пойдем домой, пойдем домой!

  На мой вопросительный взгляд, его бабушка, моя старинная подруга, пояснила:

Это он так кухню называет.

  Дети всегда просто проявляют и объясняют такой запутанный взрослый мир. Для ребенка дом - это эмоциональное понятие - пространство, где он счастлив, спокоен, защищен, где тепло и его любят, где его действия не требуют больших усилий, где все предсказуемо и контролируется им самим.
Взрослея, мы сохраняем память об этом ощущении счастья, и начинаем заново путь обретения дома.
  Так сложилась жизнь, Ванечка, что у нас с Иван Ивановичем нет своих детей, страх за их судьбу был сильнее желания их иметь. И мы очень рады, что наш дом дает вам ощущение детства.
  У кого-то из нас самый родной и теплый дом в прошлом. Кто-то верит, что обладает домом-счастьем в настоящем, а кто-то надеется, что несмотря ни на что, дойдет и обретет самый лучший дом в мире в будущем.
Для кого-то дом - это вместилище для души, где она может отдышаться и залатать пробоины в своих крыльях -парусах, когда устала или почти разбилась о камни.
Для кого-то место защищенности и уюта маленького ребенка, которого мы храним глубоко внутри своего подсознания, и только здесь в доме детства он чувствует себя хорошо.
  К сожалению, в мире мало осталось зданий, имеющих души, в основном дома безлики и холодны, - голос Татьяны Сергеевны дрогнул, и она вытерла увлажнившиеся уголки глаз.
-  Танюша, что с тобою, почему ты расстроилась? Иван Иванович будет приходить к нам часто, и ты сможешь показывать ему коллекцию фотографий своих любимых домов!
Ну, а сейчас продолжим, друзья, нашу беседу, хотя пока она напоминает больше мой монолог с поэтическими отступлениями Татьяны Сергеевны, но такова, как вы знаете, коллега, эмоциональная, нестабильная природа женщин. В любой ситуации им надо хотя бы немного поговорить о любви, - вынырнул из воспоминаний своей жены профессор Логов, поправил манжеты со старинными янтарными запонками и продолжил разговор:

-  С началом войны всех сотрудников Бутырской тюрьмы перевели на военное положение, и мои и так нечастые походы в город, за тюремную ограду, были и вовсе прекращены. Работы прибавилось несказанно, заключенных я больше почти не фотографировал, но зато просматривал до сотни в день приносимых мне фотографий, выдавая свои прогнозы относительно вероятности наступления скорой смерти людей, изображенных на этих фото. А поздно вечером, сдав свой отработанный фотоматериал неразговорчивому спецкурьеру, в звании сержанта НКВД, я шел к Моисей Ароновичу в кабинет, где под его разговоры и засыпал на стоящей там же кушетке.

-  С вами, молодой человек, злую шутку сыграло ваше увлечение фотографией, а меня привело сюда мое увлечение толкованием снов,- говаривал мне Моисей Аронович. Да, да, именно снов. Видите ли, старый тюремный психиатр имел приличное медицинское образование, он заканчивал медицинский факультет Венского университета, и был учеником самого господина Зигмунда Фрейда. Будучи мальчиком из бедной еврейской семьи, он родился в аптечной лавке, но ещё до Первой Мировой войны поехал учиться на врача в саму Вену.

-  Ваш отец и дед, любезный Иван Иванович,- обращался ко мне мальчишке этот почтенный доктор,- были врачами, а мои предки всегда оставались моэлями. - Или иными словами, его отец и дед делали обрезание маленьким еврейским мальчикам, и еще они резали кошерных кур на Высоком рынке в белорусском городке Минске. Семья его жила в этом же городе, в районе Немиги, в дырявом дощатом доме, где кругом жили такие же  бедные евреи.

    Частенько старый тюремный психиатр прерывался для того, чтобы выпить четверть стакана спирта, крякнуть, а потом уже продолжить беседу о своей жизни. Так я узнал, что его бабушка Фира была неграмотной, и она каждый день ходила на рынок, где очень любила торговаться, и однажды, ей очень повезло, ей почти даром отдали корзину творога. Пожилая женщина была несказанно счастлива тем, что сможет досыта накормить хорошей едой своих внуков. Все, её одиннадцать внуков, наелись этого творога, а он оказался с известью. Дети отравились и умерли, выжил только один маленький Моисей. И тогда его дедушка пошел по всей Немиге от одного дома к другому просить денег для  обучения, выжившего чудом мальчика, на врача. Медицинское образование в далекой Вене стоило очень дорого, а денег давали очень мало, но его дед не унывал, он каждый вечер садился за стол, зажигал свечу и переписывал Тору.

- Что ты делаешь?- спросил как-то своего деда мальчик.

-  Какой прекрасный вопрос - делаешь? Переписываю Тору,- ответил ему седой старик. - Правая рука и мозг - это единственное, что у меня еще работает, вот я их и тренирую.

- Ну, хорошо, то, что ты пишешь - я понимаю, а почему переписываешь Тору, а не пишешь свою книгу? Объясни мне! - спросил мой наставник у своего деда.

  Мудрый старик считал, что каждая работа должна иметь цель, и лучше всего, если эта цель необходима. Мысли конкретного человека - это прошлое, они известны и никому не нужны, даже самому этому человеку, а вот переписывая Тору, действием, разумом и чувствами, всем своим естеством он начинал идти по вечному пути. Ведь самое страшное - это начать, потом всегда будет легче. Старик переписывал священную книгу и собирал деньги девять лет, после чего отправил внука Моисея учиться в Европу и через месяц умер.

  В Вене Моисей Аронович сошелся в с эсерами, стал членом одной из их боевых организаций, а потом уже в Сибири на каторге и поселении познакомился со многими революционерами, где и лечил их. Являясь учеником Фрейда, владея его методикой психоанализа и гипноза, мой наставник спас немало молодых людей с социопатическими наклонностями от уничтожающего личность влияния террористических идей. Анализируя сны своих сотоварищей-каторжан, он объяснял им их прошлое и предсказывал будущее. Удивительная точность его предсказаний сделала его приближенным к верхушке большевистской партии. Вот так желание сильных мира того времени знать толкование своих снов с  одновременной параноидальной боязнью утечки этой информации в общество, и привели Моисея Ароновича в Бутырскую тюрьму, где он стал практически заключенным, которому вкачестве особого расположения  разрешили лечить душевнобольных зэков, а еще его переодически в закрытой машине вывозили за территорию тюрьмы в неизвестном направлении.    

  К середине октября сорок первого года стало совсем худо  - машин с опилками в Бутурку ввозилось все больше, заключенных становилось все меньше, камеры занимались под, так называемые, шарашки, а Моисей Аронович ежедневно возвращался из шестого коридора часов в восемь вечера мертвецки пьяный. И вот, как сейчас помню, 15 октября сорок первого года пришел он в свой кабинет, тихо сел и говорит мне:

-  Знаешь, Ваня, дед мой сегодня ночью во сне за мною приходил, помру я, а тебе надо начинать не бояться границы, а служить ей и её посланникам. Ты не первый, не дрейфь, дорогой духа добровольно никто не идет. Завтра пойдешь освидетельствовать расстрелянных вместо меня, и не трусь, не бойся ничего, если будет совсем худо Маруся выведет и поможет справиться с болью.

  Потом старый доктор захрапел, так ничего и не объяснив мне толком. Проснулся я от воя воздушной тревоги, но в подвал одной из Бутырский башень, где было оборудовано бомбоубежище, куда спускалось начальство и чины, свободные от конвойной и караульной службы, мы не ходили, поэтому я встал и решил переложить Моисея Аронович отдыхать на свое место. Уже взяв на руки его легкое тело, я понял, что старый психиатр мёртв. Так я и просидел с ним до утра под симфонию взрывов и воя. Почему под симфонию? Да, потому что рядом с мертвым телом близкого человека в корчащемся от боли бомбежки проклятом городе можно слышать только симфонию, которую и оставил нам Шостакович. После отбоя воздушной тревоги я позвонил дежурному и доложил о смерти своего коллеги.

    Ровно в 5 часов тридцать минут утра в дверь врачебного кабинета вошел старшина и приказал мне следовать за ним. Я шел за его сутулой спиной по удивительно красивым чугунным лестницам. Решетчатые ступени звездного орнамента, огромные обобщенные площади перекрытых пролетов с торчащими иглами, на концах которых светились тысячи уже нежелезных, а живых звездочек, удивительно гармоничные формы перил и ритмичные шаги конвойного ввели меня в состояние некого транса. Я шел по лестнице Воланда, под моими ногами лежали серые комочки душ - немые и кричащие, смотрящие и липнущие, провожающие меня по дороге жертв и палачей. Любой бы музей позавидовал этим прекрасно сохранившимся чугунным лестницам восемнадцатого века. Палачи прошлого уважали ЕЁ Величество Смерть и умели обставлять ЕЁ покои. Печать смерти была вскрыта и я вступил в ЕЁ чертоги, в шестой коридор Бутырского централа, где столетиями палачи казнили людей. Вначале высокая решетка, а потом тяжелая металлическая дверь отрезали меня от мира живых и вбросили в коридор, из которого выходило несколько глухих металлических дверей. Уже другой конвойный открыл одну из таких дверей передо мной. Камера была довольно большой, слева стоял стол, за которым уже сидело два человека - военный прокурор и знакомый мне старший майор, кабинет которого был расположен рядом с моей лабораторией, третий же стул был пустым.

Tags: Бутырка., МАРУСЯ, Фрейд
Subscribe

Posts from This Journal “МАРУСЯ” Tag

promo sofia_agacher november 9, 2016 13:41 48
Buy for 50 tokens
В 9 ( сентябрьском), 10 ( октябрьском), 11( ноябрьском), 12 (декабрьском) 2016 года и в 1 (январском) журналах " Юность " напечатаны мои первые шесть рассказов: " Будущее в прошедшем", " Гиблое место", " Зависть Богов" и " Сердечко с…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 63 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →