Category: медицина

Дорогие друзья!



Дорогие друзья!
Не прошло и пяти лет, как я наконец-то решилась написать заглавный пост! Все эти годы вы были вместе со мной, читали мои эссе, очерки, записки путешественника, рассказы и отрывки романов. Вы поддерживали меня своими комментариями, питали своими мыслями и помогали развиваться не только, как автору, но и персонально, как личности. Вы стали частью моей жизни, и я уже не представляю своё существование без вас. Спасибо вам, что вы есть! Я рада не только своим “старым” друзьям, но и жду новых! Я открыта перед вами в своих произведениях, но если вы хотите более подробно узнать обо мне, посмотреть мои личные фото и ознакомится с тем, что нового происходит в моём литературном творчестве, зайдите, пожалуйста, на мой авторский сайт.

В мае 2018 года вышла в печать моя первая книга “Рассказы о Ромке и его бабушке”.

Книга есть в продаже:

Приятного вам чтения.

Ваша София Агачер



Внимание конкурс “ Мы и наши маленькие волшебники” !

Дорогие авторы, читатели и все те, для кого слово, книга – не пустой звук! Впустите в нашу серую действительность лучик добра и поделитесь с другими людьми своим творчеством. Если вы к тому же энергичны и талантливы. А не талантливых людей, бабушек, дедушек, внуков и иже с ними, не бывает. Бывают – немного ленивые. Но, надеюсь, прочитав мою книгу “Рассказы о Ромка и его бабушке”, вы преодолеете в себе этот недуг и захотите описать заповедный мир своих детей или внуков. Что может быть лучше, чем память о наших родных и близких?

Что для этого надо?

Все очень просто. Надо просто прислать свои рассказы по адресу agacher.bragbook@gmail.com. Лучшие из них будут опубликованы в «Классном журнале», а самые лучшие - в сборнике по итогам конкурса.

В жюри конкурса – самые авторитетные и уважаемые люди.

Победителю конкурса присуждается специальный приз от “Классного журнала” - годовая подписка!

Положение о конкурсе вы можете прочитать на сайте:agacher.com

sofia_agacher приглашает подписаться на ее нарратив на ЯндексДзене!

С уважением, София Агачер



Дорогие друзья!

Теперь можно не только купить мою книгу "Рассказы о Ромке и его бабушке", но и послушать в авторском исполнении на моем сайте agacher.com  на кнопке "Аудиокнига".

Твоими глазами_муляж инт_??????.jpg
29 апреля 2019 года, родилcя мой новый роман "Твоими глазами"! Книгу привезли из типографии. Аккуратные пачки по 10 штук разместились на полках. Беру книгу в руки - тёплая, потрясающе красивая! Втягиваю воздух - пахнет типографской краской! Блаженство! Это самый приятный запах на свете! Смотрю на аккуратные стопки  и понимаю, что это спресованные и материализованные три года моей жизни. Три года труда в разговорах с различными людьми - прототипами героев моей книги, написании текста, бесконечных правок и переделок, а ещё километры отсмотренной пленки в Красногорском архиве в поиске уникальных кадров. Сколько было переписки с фотографами, у которых чудом сохранились фотографии фестиваля 1957 года, ведь у каждой есть автор и авторские права. Книга долго не получалась. И вот Николай Николаевич Рахманов нашел в своём архиве фотографию - уникальную и немыслимо правдивую - на Ивановской площади кремля парни и девушки со всей земли слушают рвущий душу саксофон. И всё сразу сложилось - одна пронзительная деталь, она зацепила и родила книгу. Дальше предстоит эту книгу, как ребенка вырастить, и передать её на суд читателя.
Роман уже поступил в продажу Московского Дома книги. Спасибо все, кто помогал мне в создании "Твоими глазами", кто поддерживал меня и был со мной!
Электронная копия  доступна на моём сайте agacher.com!

promo sofia_agacher july 13, 17:04 14
Buy for 50 tokens
Мой роман «Твоими глазами» появился в продаже в сети «Московского Дома Книги» в мае этого года. ⠀ Книга, как и любое другое «живое» существо, рождается, растёт и развивается. Я не размещаю свои книги на электронных порталах с их жесткими требованиями,…

ПРОСТО КУЙ!



  Куй по-испански - это морская свинка! Самое любимое лаконство в империи инков, оставшееся таковым до сих пор в Перу, Эквадоре, Боливии, Чили и Колумбии. По вкусу напоминает хорошо прожаренную утку. Довольно вкусно. Даже на картинах в католических храмах Южной Америки частенько, например при изображении "Тайной вечере", на блюде местным художником изображена поджаренная морская свинка. Кроме того морская свинка являлась и до сих пор является ритуальным животным у местных курандеро или шаманов. Шаман после совершения обряда с участием больного и животного, вспаривает морской свинке живот и по расположению и цвету внутренних органов ставит диагноз. Причем по сведениям от местных врачей точность таких диагнозов поразительна. До сих пор многие жители Перу и Эквадора пользуются услугами курандеро. Говорят, что морские свинки  - забирают болезнь.

ПОВЕСТЬ. МАРУСЯ. ГЛАВА 12. БОЕЦ МОСКОВСКОГО ОПОЛЧЕНИЯ.

  В горящем камине кабинета полено вдруг треснуло, взметнулся и рассыпался столб искр, выхватив скульптуру кошки, стоящей на каминной полке, как будто воочию демонстрируя героиню повествования.

- Вот так, други мои, я и познакомился с Марусей, - подитожил часть своего рассказа старый психиатр, задумчиво глядя на пляшущие язычки пламени.

[Spoiler (click to open)]

-  Итак, быстро прикрыв тяжелую входную дверь в тюремную башню, я оказался в кромешной темноте. В Бутырском замке, как и во всей Москве, строго соблюдали светомаскировку, черное небо плакало моросью, а ветер швырял мне в лицо мусор, которым тюремный двор был наполнен под завязку. Куда и зачем идти мне было абсолютно не понятно, но впереди, как огонь маяка горели кошачьи глаза, и не поверите, но от них исходили заразившие меня такая уверенность и решимость, что, вероятно, в тот момент я бы смог пройти и по минному полю, и по горящему мосту.  

  Все время оборачиваясь и показывая мне путь, Маруся побежала к тюремным воротам, у которых скопилось около десяти крытых брезентом грузовиков. Погрузка в машины уже была окончена, поскольку у каждой стояло по вооруженному конвоиру. Кошка подошла к крайнему грузовику и села напротив красноармейца. Ничего необычного в этом не было, так как во всех тюрьмах водилось множество мышей, и спасали от этой напасти только кошки. Маруся прижалась всем телом к земле, как будто выслеживая добычу, а потом прыгнула и схватила за спиной у охранника огромную крысу. Серый зверек был размером с небольшого зайца и не собирался просто так сдаваться, между ними разгорелась борьба. Необычное зрелище отвлекло внимание постового, он повернулся спиной к заднему борту машины, а визг крысы и громкое мяуканье кошки создали необходимое шумовое прикрытие для моего стремительного бега и прыжка внутрь машины через задний её борт. Это невероятно, но я лежал под брезентом, покрывающим кузов автомобиля, прижимаясь к чему-то достаточно твердому и холодному, пахнущему свежими сосновыми опилками, но с примесью какого-то сладковатого запаха, напоминающего цветение акации. Вы верно догадались, мои друзья, я лежал на трупах расстрелянных сегодня заключенных, которые ночью вывозились за территорию Бутырки для захоронения. Через какое-то время машины тронулись, прошли шлюз контрольно-пропускного пункта тюрьмы и двинулись дальше. Примерно через полчаса раздался вой воздушной тревоги, потом гул низколетящих самолетов, заградительный бой зениток и взрывы. Затем  машина  резко остановилась, попав под остатки оседающего от попадания авиабомбы здания, завалилась на бок и выплюнула трупы и меня вместе с ними на дорогу где-то недалеко от Белорусского вокзала. Один из крупнейших железнодорожных узлов Москвы был хорошо защищен огнем зенитных батарей от налетов немецких бомбардировщиков, и поэтому не достигнув цели, самолеты сбрасывали свой смертельный груз на близлежащие жилые дома и улицы.

  Я лежал, засыпанный битым стеклом и кирпичной крошкой, наблюдая в небе танец гигантских, фантастичных китов-аэростатов, контролирующих пространство и загоняющих вражеские бомбардировщики под снаряды зениток. Огни прожекторов, трассирующие траектории пуль, складывающиеся, с легкостью домино, стены домов, и эта пыль от разрушенных зданий, забивающая глаза, рот, уши заставляли всё живое вжиматься в землю и превращали человека в прах. Вот, где было истинное пиршество смерти, и меня отпустило, как будто сковывавший всё моё тело и сердце лёд вдруг отвалился. Я вдруг осознал, что смерть безобразна и значима в мирное время, в котором застыли Бутырка и палач, а сейчас я попал на войну, туда, где смерть любого была естественной и привычной, как падающий с дерева лист. Я сел и начал громко, взахлеб хохотать, икая и вытирая слёзы. Авианалёт прекратился, прозвучал сигнал отбоя воздушной тревоги, и тяжёлая, чёрная, вязкая на ощупь тишина опустилась на меня. Любое мое движение вызывало резкий, этакий суставной хруст осколков разбитых стекол, эхом разлетавшимся на значительное расстояние. Деревья, боявшиеся вздохнуть, мелкий холодный дождь, и ветер, пытающийся оживить и наполнить звуками ночную Москву, погнали меня вперед к Тверской Заставе.

  На углу улицы Лесной и площади Белорусского вокзала меня остановил патруль и потребовал предъявить документы. Я соврал им, что уснул, не слышал сигнала воздушной тревоги и остался дома. Очнулся под обломками кирпичей и стёкол, вероятно, был выброшен взрывной волной, скорее всего контужен, поскольку почти ничего не слышу.

-  Кто ты по профессии, придурок? - как сейчас помню, спросил меня начальник патруля. Я ответил:

- Врач!

- Тю, - ответил тот и хлопнул меня по плечу. - Московскому ополчению доктора, ой, как нужны.

  В октябре сорок первого из Москвы бежали все, кто мог, не верили, что столицу смогут удержать. На улицах города  и вокруг него стояли заградотряды, хватавшие всех мужчин, выглядевших старше восемнадцати лет. Из них формировали дивизии московского ополчения, которые практически все погибли, даже не сохранив знамён и номеров частей. Поэтому особо ценным рабочим и иным сотрудникам было предписано жить на заводах и фабриках круглосуточно. И только мальчишки, лет двенадцати-четырнадцати беспрепятственно могли передвигаться на улицах. Они не только разгружали вагоны с раненными, продовольствием и углем, но ещё и грабили эвакуируемых, покинутые квартиры и прохожих.

    Сталин, помня опыт сепаратного мира с немцами, заключенного большевиками во время Первой мировой войны, возможно, таким образом, пытался избавиться от московского партактива и интеллигенции, считая их потенциальными предателями. Вот так я стал бойцом одной из дивизий московского ополчения, в составе которой с сотнями таких же как я, неумеющих стрелять мальчиков и стариков, преподавателей институтов, музыкантов, художников, писателей, подслеповатых, истощенных от голода и поголовно больных людей, рыл окопы, спал в них, копал опять твердую, как камень, землю, а потом бежал от немцев, пытаясь защищаться той же лопатой, что и рыл окопы.

К середине ноября, всё в том же костюме, ботинках и плаще Моисея Ароновича, которые намертво срослись с моей кожей, образуя некое подобие чешуи дракона, я дошёл до села Теряево, что стояло километрах в двадцати от Волоколамска. Там нам предстояло рыть очередной рубеж обороны Москвы. Жалкие остатки нашей дивизии землекопов расположились недалеко от двухэтажного корпуса Теряевской сельской больницы, где размещался госпиталь, забитый раненными, неподлежащими эвакуации в силу крайней тяжести их ранений.

  В госпитале нам сказали, что истопили для нас баню, и выдадут старое, но чистое обмундирование. Оторвав свою кургузую чешую-одежду от тела, я вошел в огромное пространство бани, заполненное горячим паром. Никогда в своей жизни, ни до, ни после, я не испытывал такого блаженства и всеобъемлющего счастья, как в этом пару. Мне показалось, что я попал в материнское чрево или в рай, и когда моё, уже утратившее любые ощущения, практически деревянное тело начало отходить, впитывая энергию горячей воды, я увидел в разрыве парового облака огромные тёмные плачущие глаза, а рядом с ними другие, третьи, четвертые… Наши грязные, покрытые язвами, голые тела окружали плачущие лики святых. И как тогда, в камере-смертников, я почувствовал ужас такого близкого и неотвратимого перехода в иной мир. Оказывается, больница была построена еще в первую мировую войну на территории монастырского скита, а церковь Всех Святых в тридцатые годы приспособили под котельную, прачечную и баню. Но на этом чудеса только начинались, вымывшись и выйдя в предбанник, я увидел высокого, вальяжного человека в белом халате - это был доктор Карл Генрихович Штольц, который несказанно мне обрадовался и поведал о том, что он здесь единственный врач, оставшийся добровольно с самыми тяжелыми раненными.

- Иван, поскольку я этнический немец, то всё, что я могу сейчас сделать - это либо спасти этих несчастных, либо умереть вместе с ними, выполнив свой долг врача и сохранив честь офицера,- несколько пафосно произнес старый доктор и тут же предложил мне стать его помощником, пообещав утрясти все формальности с моим командиром. Вот так я и стал военным врачом в госпитале для контуженных.

  За более, чем двумя сотнями раненных, помогали ухаживать пятеро бывших монахов, живших при больнице. Один из них очень пожилой, бывший звонарь, Макар Петрович, рассказал доктору Штольц о том, что в помещениях монастыре, после эвакуации из них детского дома, могли остаться тюфяки, одеяла, простыни, лекарства, книги, лампы, керосин и много других полезных вещей, крайне необходимых раненым. И старый доктор попросил меня с монахами сходить в монастырскую крепость.

  Иосифо-Волоцкий монастырь, возникший при реках Сестра и Спировка, окруженный прудами, представлял собой красивейшую, практически неприступную крепость о семи башнях, высотою от двадцати до сорока пяти метров, с семидесяти пяти метровой звонницей в центре. Передо мною в лучах низкого ноябрьского солнца, на зеркальной глади тонкого льда стоял бело-розовый многоярусный корабль с бойницами, украшенными таракотовыми и мурановыми кокошниками-изразцами, с маковками-мачтами церквей и невозможно тонкой иглой-колокольней. Через облупившуюся белую краску стен проступал красный кирпич, придававший им местами цвет пламени.

-  Пошли быстрее, побежали, беда в монастыре большая, видите стены какие, как будто испытание огненное он проходит, - тревожно начал торопить нас Макар Петрович, устремившись первым по дамбе к крепости.

  Ворота в Германовой башне были открыты настежь, рядом с трапезной стояло три грузовика, из которых красноармейцы сгружали ящики с взрывчаткой. Монахи, не смотря друг на друга, стали на колени и начали молиться на Храм Успения Пресвятой Богородицы. Солдаты не обращали никакого внимания на монахов, а последние неистово молились. Воздух вокруг был напоен свежестью, покоем и тишиной. Ощущение благодати опустилось на меня, и я почувствовал на своих плечах тепло маминых рук, запах горящего медового воска, ёлки и мандарин. Мама гладила меня по голове и приговорила:

-  Господь всё управит, сынок, ничего не бойся, ничего не бойся!

    Из этого благостного состояния меня вывел голос всё того же Макар Петровича:

-  Доктор, вы сейчас идите к солдатам и договоритесь с ними, что после того, как они разгрузят взрывчатку, и саперы начнут минировать монастырь, красноармейцы помогут вам загрузить имущество, оставшееся после эвакуации детского дома, в машины и отвезти это всё в госпиталь. Запомните, что тюфяки спрятаны в трапезной, а керосин и бельё за киношным белым полотном, что закрывает иконостас в Успенском соборе. Да, в Богородичном храме был оборудован кинозал для воспитанников детского дома, а иконостас расписанный Андреем Рублёвым и Дионисием закрыли белой холстиной. Это ещё наш покойный настоятель придумал, чтобы сиротки глаза святым не выкалывали и Матери Божьей усы не пририсовывали. А мы здесь останемся молиться, может и не всё взорвут. Молитва от сердца и не такие чудеса творить умеет.

  Всё произошло, как и предсказал монах. Командир сапёров согласился мне помочь и отвез грузовики ценных вещей в госпиталь, без которых, я не знаю, как бы мы выжили в ту зиму. Я же ехал в кабине грузовика, и всю дорогу слышал голос матери.

Через несколько дней начался ад, мы заложили тюфяками, мешками с песком и старой мебелью окна на первом этаже, стащили туда всех раненных, накрыли людей всем, чем Бог послал, и двое суток слышали взрывы снарядов и гул танков. Потом все стихло, в дверь больницы раздался стук, и мы услышали голос:

-  Открывайте, это я Макарий, воды вам принес из святого источника. Все ушли - и немцы и наши.

  Я оттащил от двери шкаф, открыл её и увидел стоящего на пороге монаха, который держал в обеих руках вёдра с водой, а на плече его сидел огромный чёрный кот.

Так что теперь, мои друзья, я точно знаю, что монах и чёрный кот - это к спасению и большой удаче.

  От Макар Петровича я узнал, что Господь спас монастырь. Была взорвана только колокольня:

- Слишком высокая и красивая была,- как сказал звонарь,- вот за гордыню свою и пострадала.

Несмотря на страшные бои, происходившие под Волоколамском, госпиталь наш остался цел, и я вместе с ним дошёл до победы, закончив войну военным экспертом-психиатром в Нюрнберге.

ПОВЕСТЬ. МАРУСЯ. ГЛАВА 9. ОПИЛКИ.

Иван Иванович замолчал, снял свое пенсне и начал тщательно протирать стекла, набираясь сил для продолжения рассказа. Голос его звучал спокойно, дыхание было ровным. Шестьдесят лет, отделяющих его психику от описываемых событий, надежно конвертировали эмоции профессора почти в сухое описание научного эксперимента, от чего рассказ старого психиатра, содержащий описание таких деталей, как запахи, звуки, ощущения делали его повествование почти осязаемой реальностью.

[Spoiler (click to open)]

-  Да, воспитанный во врачебной семье, и мечтавший с детства “штопать больные души”, не обремененный, как и все комсомольцы того времени, верой во Всевышнего, я закончил Первый Московский медицинский институт и стал аспирантом кафедры криминальной психологии института им Сербского. Меня сгубило мое юношеское увлечение фотографией. Я много фотографировал лица душевнобольных в отцовской клинике, потом внимательно их рассматривал, и со временем начал обращать внимание на то, что лица людей, склонных к суициду имеют четко выраженные одни и те же признаки. После этого я стал фотографировать лица здоровых людей, и обнаружил, что у некоторых из них на лицах есть те же признаки, причем в дальнейшем с этими людьми происходили какие-то очень серьезные несчастья: они попадали под машину; их арестовывали и в последующем расстреливали; они  внезапно умирали от инфаркта или инсульта. На пятом курсе мединститута я опубликовал большую статью на эту тему в студенческом научном сборнике и назвал её “Фотодиагностика и прогнозирование внезапной смерти”. Когда я гордый и радостный показал эту статью своему отцу, он очень расстроился и произнес не совсем понятные мне тогда слова:

-  Что же ты наделал, сынок? Каждый старый врач знает, что смерть ставит свою печать на человеке. Ведь смерть также реальна как этот стул, на котором ты сидишь. Она всегда стоит слева, изменяет вибрацией пространство и образует тоннель для души, жаждущей спасения. Она имеет вкус, запах и иногда даже цвет. А ты дал возможность глупым и злым людям думать о том, что они могут управлять смертью? Смерть обязательно узнает об этом и покажет тебе свою печать во всем безобразии, величии и милосердии.

-  Конечно, слова моего отца оказались пророческими. После окончания мединститута мне предложили аспирантуру в институте судебной психиатрии имени Сербского с условием, что я продолжу работу по фотодиагностике и прогнозированию смерти. Материал для своей студенческой работы я собирал десять лет, но тогда мне была поставлена задача разработать практический метод определения “печати смерти”, что и было объяснено мне моим научным руководителем:

-  Понимаешь, Иван, ты становишься основоположником очень интересного направления в науке, когда по фотографии непредвзято можно определить, скажем так, дальнейшую профессиональную пригодность людей, от которых зависит выполнение особо важных заданий, например, разведчиков или диверсантов. Твоими разработками очень заинтересовались сотрудники НКВД, поэтому тебе будут предоставлены все условия для научной работы.

-  Что же они мне предложат сотню смертников, чтобы я мог фотографировать и разрабатывать свой метод,- в ужасе тогда спросил я своего научного руководителя, отчетливо почувствовав холодок слева от меня.

-  Сотню, Ваня? Да для того, чтобы получить простой дистанционный и практический метод отбора и контроля за своей агентурой, сотрудники НКВД дадут тебе тысячи смертников. Ты будешь допущен к фотоархиву Бутырского централа, а если качество фотографий осужденных, сделанных перед смертью, тебя не удовлетворит, то сможешь сделать их сам, оборудовав специальную лабораторию. Вот основные указания, полученные относительно тебя и твоих исследований. Думаю, тебе не надо дополнительно объяснять, что работа твоя с теперешнего момента является секретной,- произнёс все это мой научный руководитель как-то уж очень чётко и монотонно, глядя куда-то в сторону.

-  Вот так, я по своей юношеской глупости и любопытству, стал добровольно практически узником Бутырки. Рядом с кабинетом заместителя Начальника Бутырской тюрьмы по административно-хозяйственной работе для меня была оборудована персональная шарашка - небольшая фотолаборатория. Ежедневно охранник приводил ко мне до двадцати человек, которых я фотографировал. Каждый из них имел свой номер. В конце месяца я получал список, в котором напротив номера стояла дата смерти. В два часа дня я заканчивал свою работу в фотолаборатории и в сопровождении сержанта шел в тюремную больницу, где содержались также душевнобольные заключенные. Врачей не хватало, да и охотников добровольно работать в тюремной психушке было маловато, вот мне и разрешили там попрактиковать. В мои обязанности входило наблюдение за заключенными, которым предстояла судебно-медицинская экспертиза, а также подготовка на них медицинских документов. На самом деле, делать приходилось практически все, общаться со всеми больными и помогать старенькому тюремному психиатру Петру Валерьяновичу, человеку сильно пьющему, но доброму и знающему врачу. Знания полученные во время работы в Бутырке очень мне пригодились потом во время войны, когда я работал в госпитале для контуженных, где своей квалифицированной психиатрической экспертизой спас немало наших солдат от расстрела за малодушие и дезертирство. Ведь в Красной Армии не могло быть душевнобольных бойцов, вот до войны военной психиатрической помощи и не существовало вовсе, а сам факт того, что я учился искусству психиатрической экспертизы в Бутырском централе, давали мне некоторый авторитет и какую-то храбрость отстаивать свое мнение перед членами Военного Трибунала, что к моему удивлению давало неплохие результаты.

Помню в сорок третьем году боевого летчика с выраженным реактивным психозом, отказывавшегося садится в свой самолет. Пожалел его тогда полковой врач и направил в наш госпиталь на лечение контузии, а сразу за ним прилетает сотрудник СМЕРШ и требует отдать больного, поскольку тот, как трус и симулянт, подлежит суду Военного Трибунала. А я смотрю на того приехавшего майора СМЕРШа и говорю ему:

- Товарищ майор, этот лётчик болен, я провел психиатрическую экспертизу и утверждаю, что он не может летать и требует стационарного лечения.

Смершевец же побагровел, надулся и кричит:

- Что вы знаете, товарищ военврач, у меня есть письменные заявления проверенных бойцов о том, что этот летчик трус и дезертир!

А я смотрю на лицо этого майора и четко вижу на нем “печать смерти” и выдаю ему в ответ:

-  Что знаю? Знаю, например, то, что жить вам, товарищ майор, осталось не больше суток.

-  Э, нет, военврач, жить я буду долго и счастливо, а летчика тебе придется отдать через два часа, только смотаюсь в штаб и обратно, - ответил он мне уверенно и самодовольно, понимая, что противостоять я ему не могу.

Свидетелей этой сцены было много, и когда через час машина майора напоролась на мину на лесной дороге, по которой его водитель, родом из этих мест, решил срезать путь в штаб, мой авторитет серьезно вырос, и экспертизы, сделанные мною, принимались уже практически безоговорочно.

Но вернемся к началу моей врачебной карьеры, к Бутырской тюремной больнице. Заключенных с психическими заболеваниями было несколько сотен, содержались они в невероятно плохих условиях, спали на бетонном полу, друг на друге, вонища, грязища, вши, туберкулез.

Каждый день после окончания своей работы в фотолаборатории я выходил в коридор и частенько встречал лысого крепкого подполковника, заместителя Начальника тюрьмы по административно-хозяйственной работе, от него попахивало спиртным, он любил размахивать руками и разговаривать сам с собой:

- Опилки, где я возьму им столько опилок, два дня тому назад привез десять машин, а уже на завтра опять нет. Ненавижу эти опилки. Только одна проблема, где их взять и куда спрятать.

Меня невероятно удивляло поведение подполковника, у которого было огромное количество наиважнейших дел, а он нервничал из-за каких-то опилок, и потом я никак не мог понять для чего опилки нужны в тюрьме. И как-то раз я решился рассказать о моих встречах с подполковником Петру Валериановичу и спросить у него об опилках, уж очень это мучило меня.

-  Знаешь, сынок, что делают в Бутырке сотни лет? Здесь казнят людей. Раньше осужденного на смерть одевали в полосатую робу и шапочку, переводили его в камеру в шестом коридоре, фотографировали перед смертью и потом вели на казнь. Расстреливают там же в шестом коридоре, а при казне должен присутствовать прокурор, представитель тюрьмы и врач. Да, да, именно, врач, ты же хотел увидеть смерть, вот и увидишь, помру я, будешь в мою очередь вместо меня ходить на расстрелы. А опилки - это важнейший элемент ремесла палача, как кровь без них от пола отдерешь. По расходу опилок легко посчитать сколько человек было расстреляно. Полмашины на десять тел, так что за последние два дня расстреляли двести человек. Вот так-то, сынок, граница здесь проходит между мирами, а мы её стражи. А если есть граница, то существуют и контрабандисты,- начал свой разговор мой учитель, налил четверть граненого стакана спирта, выпил залпом, выдохнул, закусил огурцом, понюхал корочку хлеба и продолжил.

Мне кажется, я и сейчас вижу расстеленную им газету на столе, пару картофелин, колбасу и ощущаю запах соленых огурцов.

- Я рад, сынок, что после меня стражем границы останешься ты, постарайся подружится с теми, кто без спросу сильных миров сих приходит в это страшное место. Не спрашивай меня сейчас ни о чем, придет время сам поймешь, а не поймешь, значит придет другой страж границы.

Но в тот разговор с Петром Валериановичем меня больше всего поразил рассказ об опилках, все остальное я воспринял в качестве бреда пьяного и смертельно уставшего человека.