Category: религия

Дорогие друзья!



Дорогие друзья!
Не прошло и пяти лет, как я наконец-то решилась написать заглавный пост! Все эти годы вы были вместе со мной, читали мои эссе, очерки, записки путешественника, рассказы и отрывки романов. Вы поддерживали меня своими комментариями, питали своими мыслями и помогали развиваться не только, как автору, но и персонально, как личности. Вы стали частью моей жизни, и я уже не представляю своё существование без вас. Спасибо вам, что вы есть! Я рада не только своим “старым” друзьям, но и жду новых! Я открыта перед вами в своих произведениях, но если вы хотите более подробно узнать обо мне, посмотреть мои личные фото и ознакомится с тем, что нового происходит в моём литературном творчестве, зайдите, пожалуйста, на мой авторский сайт.

В мае 2018 года вышла в печать моя первая книга “Рассказы о Ромке и его бабушке”.

Книга есть в продаже:

Приятного вам чтения.

Ваша София Агачер



Внимание конкурс “ Мы и наши маленькие волшебники” !

Дорогие авторы, читатели и все те, для кого слово, книга – не пустой звук! Впустите в нашу серую действительность лучик добра и поделитесь с другими людьми своим творчеством. Если вы к тому же энергичны и талантливы. А не талантливых людей, бабушек, дедушек, внуков и иже с ними, не бывает. Бывают – немного ленивые. Но, надеюсь, прочитав мою книгу “Рассказы о Ромка и его бабушке”, вы преодолеете в себе этот недуг и захотите описать заповедный мир своих детей или внуков. Что может быть лучше, чем память о наших родных и близких?

Что для этого надо?

Все очень просто. Надо просто прислать свои рассказы по адресу agacher.bragbook@gmail.com. Лучшие из них будут опубликованы в «Классном журнале», а самые лучшие - в сборнике по итогам конкурса.

В жюри конкурса – самые авторитетные и уважаемые люди.

Победителю конкурса присуждается специальный приз от “Классного журнала” - годовая подписка!

Положение о конкурсе вы можете прочитать на сайте:agacher.com

sofia_agacher приглашает подписаться на ее нарратив на ЯндексДзене!

С уважением, София Агачер



Дорогие друзья!

Теперь можно не только купить мою книгу "Рассказы о Ромке и его бабушке", но и послушать в авторском исполнении на моем сайте agacher.com  на кнопке "Аудиокнига".

Твоими глазами_муляж инт_??????.jpg
29 апреля 2019 года, родилcя мой новый роман "Твоими глазами"! Книгу привезли из типографии. Аккуратные пачки по 10 штук разместились на полках. Беру книгу в руки - тёплая, потрясающе красивая! Втягиваю воздух - пахнет типографской краской! Блаженство! Это самый приятный запах на свете! Смотрю на аккуратные стопки  и понимаю, что это спресованные и материализованные три года моей жизни. Три года труда в разговорах с различными людьми - прототипами героев моей книги, написании текста, бесконечных правок и переделок, а ещё километры отсмотренной пленки в Красногорском архиве в поиске уникальных кадров. Сколько было переписки с фотографами, у которых чудом сохранились фотографии фестиваля 1957 года, ведь у каждой есть автор и авторские права. Книга долго не получалась. И вот Николай Николаевич Рахманов нашел в своём архиве фотографию - уникальную и немыслимо правдивую - на Ивановской площади кремля парни и девушки со всей земли слушают рвущий душу саксофон. И всё сразу сложилось - одна пронзительная деталь, она зацепила и родила книгу. Дальше предстоит эту книгу, как ребенка вырастить, и передать её на суд читателя.
Роман уже поступил в продажу Московского Дома книги. Спасибо все, кто помогал мне в создании "Твоими глазами", кто поддерживал меня и был со мной!
Электронная копия  доступна на моём сайте agacher.com!

promo sofia_agacher july 13, 17:04 14
Buy for 50 tokens
Мой роман «Твоими глазами» появился в продаже в сети «Московского Дома Книги» в мае этого года. ⠀ Книга, как и любое другое «живое» существо, рождается, растёт и развивается. Я не размещаю свои книги на электронных порталах с их жесткими требованиями,…

ПРАБАБЬЕ ЛЕТО В КИЕВЕ ( РАССКАЗ. НАЧАЛО)

                                                                                                         

Заневестилась природа, бабья жаркая пора не наступала. Листья нежные и хрупкие, плоды маленькие. Зерно не наливалось, картофель походил больше на бобы. Загуляло лето в девках, загуляло, никак родить не хотело от дождя и холода. К середине августа солнце смилостивилось, выкатилось и давай жарить. Сухо, тепло, паутинки летают, от любви аж звон стоит. Июльский зной в сентябре бабьим летом прозвали. В Покров опомнились, а покрова то и нет. Деревья вырядились в жёлтые-жёлтые, как из солнечного света сотканные сарафаны. Тихо, лишь слышны стоны опадающих листьев. Хризантемы так те и вовсе очумели: пылают кострищами и дурманят горечью поздней нежности. Ноябрь, и природа не налюбившись в бабью пору, прабабье лето замутило.

[Spoiler (click to open)]

Вот в это нереальное межсезонье и занесло меня в Киев. Расплескался город по сорока холмам, а начиналось всё с семи. Вверх, вниз брожу, ищу свою Кирилловскую горку в Дорогожицком лесу у Бабьего Яра или Бисовой Бабы… Писатели ходят путями своих героев, а герои выглядят достоверными только,  если автор сам хаживал их тропами. Мой путь лежал в Кирилловскую церковь к Врубелевским творениям. Не любят туристы сюда приходить, да и киевляне лишь по большой нужде заглядывают.

Кирилловка, Павловка, “смирительный” дом, дурка. Подойти к храму можно лишь пройдя через территорию психиатрической больницы. Поднимаюсь по лестнице на гору, иду вдоль забора, захожу в открытую калитку. После воскресной службы от белоснежного храма по аллее бредут фигуры: кто в сером байковом халате, кто в куртке или в пальто. Останавливаюсь, ощущаю людскую тоску и страх. Начинает дрожать внутри. Неприятно. Понимаю, почему экскурсоводы не хотят водить сюда туристов. Фотоаппаратами не пощёлкаешь, бодрым голосом о храме-крепости Ольговичей и уникальных древнерусских росписях XII века особо не порассказываешь. Вот и стоит Кирилловская церковь почти 800 лет, хранимая сперва монахами Кирилловского монастыря, а потом людьми “скорбными”.

Смирение - скорбь - безумие - вдохновение - гениальность.

Глубоко дышу и ныряю в этот тягучий людской поток. Бородатый дядька с седыми всклокоченными космами останавливается передо мной и разводит в стороны руки:

-  Куда спешишь, милая? К Врубелю? Так он сегодня женскую натуру не пишет! Да, и есть у него докторша наша, Эмилия Львовна! Сколько мужиков из-за неё здесь осталось навсегда! Отправит она домой такого болезного, а он себя порежет и обратно к ней в пациенты. Врубель с неё Богоматерь малюет! А она на Люсую гору летает! Не верите?! Вот тебе крест! - И мужик перекрестился большим размашистым крестом от лба до пупа. - Сам видел!

Ноги мои начали подкашиваться, но кто вслушивается в слова юродивого?  Поднырнула под его руку и ускорила шаги.

Почти всю площадку перед входом в церковь занимала огромная лужа с рваными краями, затянутая маслянистой плёнкой с разводами. Поперёк неё на пластмассовых вёдрах сидело трое бородатых мужчин в больничных серых халатах, а четвёртый, чернявый с редкой растительностью на лице стоял между ними, порывисто прижимая руки к сердцу. Напротив них на сухом островке за мольбертом расположился человек, с тонким изболевшимся лицом и крючковатым носом, в короткой куртке, и отрывистыми движениями что-то рисовал.

-  Михась, устали мы! Обед скоро! В больничку хотим, отпусти нас! - канючил мужичина с высоким лбом и русой бородой “лопатой”.

-  Погодьте, погодьте, братцы! Должны прилететь! - ответил художник.

Подул ветер, послушался шум хлопающих крыльев, и на асфальт вокруг лужу опустилась стая голубей. Кто-то прикармливал их и накрошил хлеба. Птицы наскакивали друг на друга, прыгали, гарцевали, распушив хвосты. Огромный белый голубь схватил корку, перелетел в центр лужи и, размачивая её в воде, начал спокойно клевать. Потревоженная маслянистая пленка собралась пятном разноцветной радуги вокруг птицы и потекла ручейками к отражённым в воде головам “натурщиков”. Какое-то немыслимое множество солнечных зайчиков, мечущихся по луже, серым больничным халатам, лицам, бородам, создавало иллюзию переливающегося пространства. Этого не может быть! На меня смотрело из лужи, как будто сошедшее с ума, полотно Михаила Врубеля “Сошествие Святого Духа на Апостолов”. Я начала креститься большим крестом и пятиться ко входу в церковь. Дверь была открыта, я подняла ногу, чтобы подняться по ступенькам, но кубарем скатилась вниз и больно ударилась, разбив в кровь оба колена.

ПЛАКАЛ ЯСЕНЬ ПОД МОИМИ РУКАМИ...



Не знаю, как у вас, дорогие мои, а у меня переодически появляются этакие символы или поводыри. И начинаю я идти от одного такого знака до другого, и стоят они, как верстовые столбы, на дороге моей жизни. Так два года тому назад моя тетя Оля подарила мне « гадючий пояс» и вёл он меня от Орши, через Питер, Ригу, Таллинн, Копенгаген и Лондон. 

[Spoiler (click to open)]

Это путешествие поведало мне тайны моей семьи и вылилось в роман « Путешествие внутри себя». А сейчас передо мной начинают вырастать вековые ясени. То в лесу неожиданно нашла ясень с дуплом на месте древнего монастыря Рождества Пресвятой Богородицы, то сегодня опять ясень - здоровенный и высоченный притянул меня у Храма Софии Киевской. Ясень - звенел и вибрировал под моими руками, что-то хотел рассказать или предупредить о чем-то. Может о новой дороге, а может о новой книге? А у вас бывают какие-то знаки, которые вас ведут или предостерегают?


.

София Киевская - храм, основанный Ярославом Мудрым в 11 веке! 1000 лет в нем молились люди, а сейчас это музей. И не побоялись чиновники от истории загасить тысячелетнюю лампаду и прекратить тысячелетнюю молитву! Как грустно смотрят сейчас почти погасшие без молитвы лики святых на этих суетящихся людишек, щёлкающих фотоаппаратами.


Плакал ясень под моими руками, плакал....

ПОЗДРАВЛЕНИЕ ПО-АМЕРИКАНСКИ!





Дорогие, мои друзья! Живущие на разных континентах, в разных странах и городах, исповедающие различные религии, но все говорящие, думающие и пишущие на русском языке! Я хочу поздравить вас с Временем Праздников, Holiday sesons, как говорят американцы, боясь не поздравить какого-то и не вручить подарка. Так что, дорогие мои, поздравляю вас с Ханукой, Рождеством католическим, которые уже наступили и Наступающим Новым Годом и Рождеством православным, которые еще только спешат в наши дома. Счастья вам, здоровья, радости, денежков и драк по-меньше в год воинственного Петуха, а еще любить и быть любимыми! Мира Вам в стране, доме и семье!

ПОВЕСТЬ. МАРУСЯ. ГЛАВА 12. БОЕЦ МОСКОВСКОГО ОПОЛЧЕНИЯ.

  В горящем камине кабинета полено вдруг треснуло, взметнулся и рассыпался столб искр, выхватив скульптуру кошки, стоящей на каминной полке, как будто воочию демонстрируя героиню повествования.

- Вот так, други мои, я и познакомился с Марусей, - подитожил часть своего рассказа старый психиатр, задумчиво глядя на пляшущие язычки пламени.

[Spoiler (click to open)]

-  Итак, быстро прикрыв тяжелую входную дверь в тюремную башню, я оказался в кромешной темноте. В Бутырском замке, как и во всей Москве, строго соблюдали светомаскировку, черное небо плакало моросью, а ветер швырял мне в лицо мусор, которым тюремный двор был наполнен под завязку. Куда и зачем идти мне было абсолютно не понятно, но впереди, как огонь маяка горели кошачьи глаза, и не поверите, но от них исходили заразившие меня такая уверенность и решимость, что, вероятно, в тот момент я бы смог пройти и по минному полю, и по горящему мосту.  

  Все время оборачиваясь и показывая мне путь, Маруся побежала к тюремным воротам, у которых скопилось около десяти крытых брезентом грузовиков. Погрузка в машины уже была окончена, поскольку у каждой стояло по вооруженному конвоиру. Кошка подошла к крайнему грузовику и села напротив красноармейца. Ничего необычного в этом не было, так как во всех тюрьмах водилось множество мышей, и спасали от этой напасти только кошки. Маруся прижалась всем телом к земле, как будто выслеживая добычу, а потом прыгнула и схватила за спиной у охранника огромную крысу. Серый зверек был размером с небольшого зайца и не собирался просто так сдаваться, между ними разгорелась борьба. Необычное зрелище отвлекло внимание постового, он повернулся спиной к заднему борту машины, а визг крысы и громкое мяуканье кошки создали необходимое шумовое прикрытие для моего стремительного бега и прыжка внутрь машины через задний её борт. Это невероятно, но я лежал под брезентом, покрывающим кузов автомобиля, прижимаясь к чему-то достаточно твердому и холодному, пахнущему свежими сосновыми опилками, но с примесью какого-то сладковатого запаха, напоминающего цветение акации. Вы верно догадались, мои друзья, я лежал на трупах расстрелянных сегодня заключенных, которые ночью вывозились за территорию Бутырки для захоронения. Через какое-то время машины тронулись, прошли шлюз контрольно-пропускного пункта тюрьмы и двинулись дальше. Примерно через полчаса раздался вой воздушной тревоги, потом гул низколетящих самолетов, заградительный бой зениток и взрывы. Затем  машина  резко остановилась, попав под остатки оседающего от попадания авиабомбы здания, завалилась на бок и выплюнула трупы и меня вместе с ними на дорогу где-то недалеко от Белорусского вокзала. Один из крупнейших железнодорожных узлов Москвы был хорошо защищен огнем зенитных батарей от налетов немецких бомбардировщиков, и поэтому не достигнув цели, самолеты сбрасывали свой смертельный груз на близлежащие жилые дома и улицы.

  Я лежал, засыпанный битым стеклом и кирпичной крошкой, наблюдая в небе танец гигантских, фантастичных китов-аэростатов, контролирующих пространство и загоняющих вражеские бомбардировщики под снаряды зениток. Огни прожекторов, трассирующие траектории пуль, складывающиеся, с легкостью домино, стены домов, и эта пыль от разрушенных зданий, забивающая глаза, рот, уши заставляли всё живое вжиматься в землю и превращали человека в прах. Вот, где было истинное пиршество смерти, и меня отпустило, как будто сковывавший всё моё тело и сердце лёд вдруг отвалился. Я вдруг осознал, что смерть безобразна и значима в мирное время, в котором застыли Бутырка и палач, а сейчас я попал на войну, туда, где смерть любого была естественной и привычной, как падающий с дерева лист. Я сел и начал громко, взахлеб хохотать, икая и вытирая слёзы. Авианалёт прекратился, прозвучал сигнал отбоя воздушной тревоги, и тяжёлая, чёрная, вязкая на ощупь тишина опустилась на меня. Любое мое движение вызывало резкий, этакий суставной хруст осколков разбитых стекол, эхом разлетавшимся на значительное расстояние. Деревья, боявшиеся вздохнуть, мелкий холодный дождь, и ветер, пытающийся оживить и наполнить звуками ночную Москву, погнали меня вперед к Тверской Заставе.

  На углу улицы Лесной и площади Белорусского вокзала меня остановил патруль и потребовал предъявить документы. Я соврал им, что уснул, не слышал сигнала воздушной тревоги и остался дома. Очнулся под обломками кирпичей и стёкол, вероятно, был выброшен взрывной волной, скорее всего контужен, поскольку почти ничего не слышу.

-  Кто ты по профессии, придурок? - как сейчас помню, спросил меня начальник патруля. Я ответил:

- Врач!

- Тю, - ответил тот и хлопнул меня по плечу. - Московскому ополчению доктора, ой, как нужны.

  В октябре сорок первого из Москвы бежали все, кто мог, не верили, что столицу смогут удержать. На улицах города  и вокруг него стояли заградотряды, хватавшие всех мужчин, выглядевших старше восемнадцати лет. Из них формировали дивизии московского ополчения, которые практически все погибли, даже не сохранив знамён и номеров частей. Поэтому особо ценным рабочим и иным сотрудникам было предписано жить на заводах и фабриках круглосуточно. И только мальчишки, лет двенадцати-четырнадцати беспрепятственно могли передвигаться на улицах. Они не только разгружали вагоны с раненными, продовольствием и углем, но ещё и грабили эвакуируемых, покинутые квартиры и прохожих.

    Сталин, помня опыт сепаратного мира с немцами, заключенного большевиками во время Первой мировой войны, возможно, таким образом, пытался избавиться от московского партактива и интеллигенции, считая их потенциальными предателями. Вот так я стал бойцом одной из дивизий московского ополчения, в составе которой с сотнями таких же как я, неумеющих стрелять мальчиков и стариков, преподавателей институтов, музыкантов, художников, писателей, подслеповатых, истощенных от голода и поголовно больных людей, рыл окопы, спал в них, копал опять твердую, как камень, землю, а потом бежал от немцев, пытаясь защищаться той же лопатой, что и рыл окопы.

К середине ноября, всё в том же костюме, ботинках и плаще Моисея Ароновича, которые намертво срослись с моей кожей, образуя некое подобие чешуи дракона, я дошёл до села Теряево, что стояло километрах в двадцати от Волоколамска. Там нам предстояло рыть очередной рубеж обороны Москвы. Жалкие остатки нашей дивизии землекопов расположились недалеко от двухэтажного корпуса Теряевской сельской больницы, где размещался госпиталь, забитый раненными, неподлежащими эвакуации в силу крайней тяжести их ранений.

  В госпитале нам сказали, что истопили для нас баню, и выдадут старое, но чистое обмундирование. Оторвав свою кургузую чешую-одежду от тела, я вошел в огромное пространство бани, заполненное горячим паром. Никогда в своей жизни, ни до, ни после, я не испытывал такого блаженства и всеобъемлющего счастья, как в этом пару. Мне показалось, что я попал в материнское чрево или в рай, и когда моё, уже утратившее любые ощущения, практически деревянное тело начало отходить, впитывая энергию горячей воды, я увидел в разрыве парового облака огромные тёмные плачущие глаза, а рядом с ними другие, третьи, четвертые… Наши грязные, покрытые язвами, голые тела окружали плачущие лики святых. И как тогда, в камере-смертников, я почувствовал ужас такого близкого и неотвратимого перехода в иной мир. Оказывается, больница была построена еще в первую мировую войну на территории монастырского скита, а церковь Всех Святых в тридцатые годы приспособили под котельную, прачечную и баню. Но на этом чудеса только начинались, вымывшись и выйдя в предбанник, я увидел высокого, вальяжного человека в белом халате - это был доктор Карл Генрихович Штольц, который несказанно мне обрадовался и поведал о том, что он здесь единственный врач, оставшийся добровольно с самыми тяжелыми раненными.

- Иван, поскольку я этнический немец, то всё, что я могу сейчас сделать - это либо спасти этих несчастных, либо умереть вместе с ними, выполнив свой долг врача и сохранив честь офицера,- несколько пафосно произнес старый доктор и тут же предложил мне стать его помощником, пообещав утрясти все формальности с моим командиром. Вот так я и стал военным врачом в госпитале для контуженных.

  За более, чем двумя сотнями раненных, помогали ухаживать пятеро бывших монахов, живших при больнице. Один из них очень пожилой, бывший звонарь, Макар Петрович, рассказал доктору Штольц о том, что в помещениях монастыре, после эвакуации из них детского дома, могли остаться тюфяки, одеяла, простыни, лекарства, книги, лампы, керосин и много других полезных вещей, крайне необходимых раненым. И старый доктор попросил меня с монахами сходить в монастырскую крепость.

  Иосифо-Волоцкий монастырь, возникший при реках Сестра и Спировка, окруженный прудами, представлял собой красивейшую, практически неприступную крепость о семи башнях, высотою от двадцати до сорока пяти метров, с семидесяти пяти метровой звонницей в центре. Передо мною в лучах низкого ноябрьского солнца, на зеркальной глади тонкого льда стоял бело-розовый многоярусный корабль с бойницами, украшенными таракотовыми и мурановыми кокошниками-изразцами, с маковками-мачтами церквей и невозможно тонкой иглой-колокольней. Через облупившуюся белую краску стен проступал красный кирпич, придававший им местами цвет пламени.

-  Пошли быстрее, побежали, беда в монастыре большая, видите стены какие, как будто испытание огненное он проходит, - тревожно начал торопить нас Макар Петрович, устремившись первым по дамбе к крепости.

  Ворота в Германовой башне были открыты настежь, рядом с трапезной стояло три грузовика, из которых красноармейцы сгружали ящики с взрывчаткой. Монахи, не смотря друг на друга, стали на колени и начали молиться на Храм Успения Пресвятой Богородицы. Солдаты не обращали никакого внимания на монахов, а последние неистово молились. Воздух вокруг был напоен свежестью, покоем и тишиной. Ощущение благодати опустилось на меня, и я почувствовал на своих плечах тепло маминых рук, запах горящего медового воска, ёлки и мандарин. Мама гладила меня по голове и приговорила:

-  Господь всё управит, сынок, ничего не бойся, ничего не бойся!

    Из этого благостного состояния меня вывел голос всё того же Макар Петровича:

-  Доктор, вы сейчас идите к солдатам и договоритесь с ними, что после того, как они разгрузят взрывчатку, и саперы начнут минировать монастырь, красноармейцы помогут вам загрузить имущество, оставшееся после эвакуации детского дома, в машины и отвезти это всё в госпиталь. Запомните, что тюфяки спрятаны в трапезной, а керосин и бельё за киношным белым полотном, что закрывает иконостас в Успенском соборе. Да, в Богородичном храме был оборудован кинозал для воспитанников детского дома, а иконостас расписанный Андреем Рублёвым и Дионисием закрыли белой холстиной. Это ещё наш покойный настоятель придумал, чтобы сиротки глаза святым не выкалывали и Матери Божьей усы не пририсовывали. А мы здесь останемся молиться, может и не всё взорвут. Молитва от сердца и не такие чудеса творить умеет.

  Всё произошло, как и предсказал монах. Командир сапёров согласился мне помочь и отвез грузовики ценных вещей в госпиталь, без которых, я не знаю, как бы мы выжили в ту зиму. Я же ехал в кабине грузовика, и всю дорогу слышал голос матери.

Через несколько дней начался ад, мы заложили тюфяками, мешками с песком и старой мебелью окна на первом этаже, стащили туда всех раненных, накрыли людей всем, чем Бог послал, и двое суток слышали взрывы снарядов и гул танков. Потом все стихло, в дверь больницы раздался стук, и мы услышали голос:

-  Открывайте, это я Макарий, воды вам принес из святого источника. Все ушли - и немцы и наши.

  Я оттащил от двери шкаф, открыл её и увидел стоящего на пороге монаха, который держал в обеих руках вёдра с водой, а на плече его сидел огромный чёрный кот.

Так что теперь, мои друзья, я точно знаю, что монах и чёрный кот - это к спасению и большой удаче.

  От Макар Петровича я узнал, что Господь спас монастырь. Была взорвана только колокольня:

- Слишком высокая и красивая была,- как сказал звонарь,- вот за гордыню свою и пострадала.

Несмотря на страшные бои, происходившие под Волоколамском, госпиталь наш остался цел, и я вместе с ним дошёл до победы, закончив войну военным экспертом-психиатром в Нюрнберге.

ПОД ЗНАКОМ БЕЛОЙ ВОЛЧИЦЫ. ГЛАВА 2. ДРЫГВА. НАЧАЛО.


Начало:
http://sofia-agacher.livejournal.com/28171.html
http://sofia-agacher.livejournal.com/28427.html
 Колыбань была большой деревней в три сотни хат, зажатых с одной стороны рекой Брагинкой - притоком Днепра, а с трех других - лесом и болотами. Место это людей выбрало давно и сделало из них мужей сильных и отчаянно храбрых. Были они небольшого роста, но жилистые и выносливые, с льняными волосами, как куделя, и зеленоватыми глазами, как ряска на болоте. Властей они особо не боялись: рыбу ловили, зверя били, лес валили, да лен сеяли. От казаков, шляхты, солдат, милиции, немцев, полицаев во все времена в болота уходили. Секреты тайных троп от отца к сыну передавались.
Все принимали эти люди молча, со всем соглашались, но делали так, как считали нужным, как те болота, среди которых жили. Ведь трясина несмотря на все крики о помощи, приказы, угрозы, ругательства все равно засасывает внутрь себя жертву, и в ответ - только звуки:"Буль-буль..." Одним словом - дрыгва, что с нее взять.    
[Spoiler (click to open)]
Церковь в селе была деревянная, с куполом зеленым, на огромную ель похожая, а святые на иконах - все сплошь с глазами бирюзовыми да болотными. Закрывали ее много раз: то священника нет, то власть меняется, а вот "скит отшельника" за урочищем Замостье был всегда. Говаривали, что кургану тому и лесу, что поверх него рос, тысячи лет, и что под огромной елью старец поселился там давным давно. Отшельник тот знал язык птиц и зверей, а служила ему и охраняла от людей лихих белая волчица. Так и повелось, ходили деревенские с просьбами о помощи и за советом в лес на кургане, большой старой ели молились, где когда-то старец жил. Сильно помогал он по молитвам, а когда совсем плохо было, белая волчица на помощь приходила.
Петр с Лялей быстро дошел до отмеченной заранее лесной красавицы-елки, срубил ее, положил на санки, привязал, да услышал хруст ветки, обернулся и увидел рыжее пятно лисы. Выстрелил, показалось, что попал. Лиса лежала неподвижно, наклонился взять добычу, а она хвать зубами руку и убежала. Умный зверь, хитрый и смелый. Человек резко дернулся от неожиданности, споткнулся  и упал всем весом на правую ногу, попробовал подняться, но не смог - боль в ноге была нестерпимой. Еще несколько раз Петр Дмитриевич пытался встать, пока понял, что у него сломана нога и без посторонней помощи ему отсюда не выбраться.
- Ляля, родная моя, хорошая, видишь беда, иди домой, к Анне и приведи ее сюда,- сказал человек четко, глядя в глаза собаке, - иди-иди - повторил он и потрепал суку по голове. Собака поняла сразу и убежала за помощью. Петр снял лыжи и постарался подползти к дереву. Вдруг верхушки деревьев зашумели, буранчики снега заплясали вокруг, раскручивая и раскручивая колючие льдинки, засыпающие все вокруг.
- Это конец, Господи, помоги, святой Отшельник, попроси Господа нашего Иисуса Христа, простить грехи рабу Божьему Петру, и дать ему силы выжить в эту бурю. Помоги Отче, Господи помилуй! Не спать, не спать, молиться и не спать. Боль, надо двигать сломанную ногу, боль не даст уснуть и замерзнуть. Анна, Анна, где ты? Спаси меня...
Петр не помнил, как он полз, как попал в шалаш под елью. Первое, что он увидел, когда очнулся - это было лицо его Анюты. Потом Анна и сосед Павел оттащили его на волокуше до дороги, а затем на санях до родной избы. Дома жена распорола ему валенок и стеганые штаны, положила распаренную кору на красно-синюю распухшую голень, дала травяной настой, а после того, как боль ушла, своими маленькими, но крепкими пальчиками сопоставила осколки раздробленной кости, после чего зафиксировала правую ногу в лубке.
Петр проснулся от дурманящего запаха пирогов с зайчатиной. Боли в правой ноге практически не было, а было тепло и хорошо. Лежал он в большой комнате на диване, его нога покоилась на пуховой подушке, а на груди устроилась кошка Маруся и урчала, как деревенский трактор. У стола стояла внучка Ника и что-то пыталась сложить внутри холщового мешка, не проникая в его нутро.
- Бабушка, бабушка, дедушка проснулся!- звонко закричала девочка, увидев, что Петр открыл глаза.
- Здравствуй, родная! А что это ты такое делаешь?- спросил дед внучку.
- Горшок из черепков складываю?- ответила Ника и опять от старания прикусила язык.
- Чудно как-то ты, внучка его собираешь, разбитый горшок внутри мешка, а твои руки снаружи, так же невозможно его составить - засунь руки внутрь и соедини черепки, а еще лучше высыпи осколки на стол и сопоставь.
- Э, ничего ка ты, дед, не понимаешь. Бабушка, ведь отломки твоих костей собрала внутри твоей ноги, и ничего не разрезала. Она говорит, что пальцы вернее глаз видят, но этому учиться надо с детства. Вот я и делаю, что бабушка велела, тренируюсь, а когда вырасту - людей лечить буду, как бабушка и мама.
- Молодец, Ника, ты главное не спеши, представь себе, что нет никакого мешка, смотри сквозь него, и пальцы твои длинные погружаются в мягкую глину и лепят горшок заново, а не составляют черепки, и тогда все получится,- тихо проговорила Анна, наблюдая за усилиями девочки, - правильно, вот так. Да, ты кости уже можешь править лучше нашего доктора в райбольнице.
Как уехали, внучка, твои родители в Минск из поселка, осиротела наша райбольница, все больше пьяницы, да неумехи врачами работают.
- Перестань, Анюта, нашим детям хорошо в большом городе, к нам часто приезжают, да и внуков подбрасывают. Вот может Вероника тоже врачом станет, а может силу свою ты ей передашь! Ведь знаю о чем горюешь-думаешь.
Солнце заходит уже, проголодался я, кормить то будешь?- заулыбался Петр Дмитриевич.
- Ну, раз есть просишь, да шутишь, скоро встанешь и за столом рюмку выпьешь. А пока садись. Буду кормить тебя супом из петуха старого, - нараспев проговорила хозяйка и постелила на стул, стоящий рядом с диваном, чистое полотенце, поверх которого поставила глубокую тарелку золотисто-янтарной жидкости с темным куриным мясом.
- Дух, дух какой, Анюта, от этого супа идет, да еще пироги с зайчатиной, не зря я все-таки ногу сломал, теперь барином поживу.
- Язык твой без костей, Петя, Бога не гневи, - притворилась, что сердится Анна Климентьевна.
Петр жадно и с удовольствием ел суп, Ника возилась с черепками, а Анна опустилась на стул и почувствовала, как тоска, давившая последние два дня ей грудь, ушла. Дышалось легко и свободно.
-  Значит и на этот раз прошла Смертушка мимо, два дня постояла рядом и ушла,- подумалось хозяйке, когда раздался шум подъехавшей машины, и лучи фар высветлили квадрат на стене.